Голос в тишине. Т. V. Всевышний отомстит за их кровь

По мотивам хасидских историй, собранных раввином Шломо-Йосефом Зевиным Перевод и пересказ Якова Шехтера 15 марта 2016
Поделиться

«Моше было сто двадцать лет, когда он умер;

его зрение не ослабевало,

а его силы не истощались».

Дварим, недельная глава «Везот а‑Браха»

«…Его зрение не ослабевало, а его силы не истощались… даже после смерти. Это значит,

что тело Моше было неподвластно тлению,

и черты лица не изменились».

Комментарий Раши

 

 

В 1943 году фашистский комендант городка Чеханов решил уничтожить еврейское кладбище. Главным захоронением считалась могила святого праведника ребе Авроома из Чеханова. Его кости комендант приказал выбросить на свалку, а могилу перекопать так, чтобы духу не осталось.

— Будете ходить молиться на помойку, — глумливо заявил фашист.

Когда слух о замышляемом злодействе дошел до оставшихся в живых членов «Хевра кадиша», они принялись действовать незамедлительно. Той же ночью глава общины и самые уважаемые старики пробрались на кладбище, раскопали могилу и вытащили гроб. Останки было решено перезахоронить в другом месте, чтобы рука злодеев не потревожила покой праведника. Когда сняли прогнившую крышку гроба, все присутствовавшие замерли от изумления. В ярком свете полной луны было видно, что тело ребе Авроома, похороненного шестьдесят семь лет тому назад, осталось совершенно целым. И не только тело, даже на саване не сгнила ни одна нитка.

Ребе Авроома с величайшей осторожностью извлекли из гроба и, читая псалмы, отнесли в ближайший лесок. Выбрали укромное место, захоронили тело и тщательно скрыли все следы.

Через два дня коменданту стало известно о совершенном «преступлении». Виновников арестовали, бросили в застенок и подвергли нещадным пыткам, требуя раскрыть место погребения. Но ни один не признался.

После страшных мук все участники «преступления» были повешены на главной площади Чеханова.

 

*   *   *

Захватив Польшу, фашисты принялись планомерно уничтожать евреев и все, имеющее отношение к евреям. Расправившись с общиной Лиженска, они обратили свои взгляды на кладбище. На могилу ребе Элимелеха приезжали молиться евреи со всей Европы. Ребе воспитал великих праведников: Провидца из Люблина, Аптер Рува, Магида из Козиниц, ребе Менахема‑Мендла из Риминова и многих других. Его душа оставила наш мир в 1787 году, и с тех пор не было дня, чтобы на могиле не собирался миньян.

Ворвавшись на кладбище, фашисты обнаружили там с десяток стариков, лежавших вокруг могилы, пытаясь защитить святое место своими телами. Отбросив их в сторону, злодеи разрушили надгробие и, быстро орудуя лопатами, докопались до самого гроба. С торжествующими воплями фашисты вытащили его наружу, взломали штыками крышку и… замерли.

Внутри лежал грозного вида старец, выглядевший так, словно его только что опустили в могилу. Его лицо сияло, а брови были сердито насуплены.

Немцев охватил панический ужас. Побросав лопаты, они бросились вон с кладбища. Вплоть до освобождения Лиженска Красной армией фашисты обходили кладбище десятой стороной.

Эту историю рассказали старики, о которых немцы, убегая с кладбища, попросту позабыли. Они вернули тело ребе Элимелеха на место и чудесным образом выжили до самого конца оккупации.

Как‑то раз Бааль‑Шем‑Тов увидел черта, идущего по улице с книгой под мышкой.

— Чью книгу ты читаешь?  — спросил Бааль‑Шем‑Тов.

— Как это — чью? — удивился черт. — Твою, конечно. Очень, очень интересные истории.

— Но я не выпускал ни одной книги!  — возразил Бааль‑Шем‑Тов.

Черт только глумливо усмехнулся и пропал. И понял Бааль‑Шем‑Тов, что один из учеников записал его рассказы. Собрал он всех в синагоге и спросил:

— Кто из вас без разрешения ведет записи?

Виновный сразу признался и принес тетрадь. Бааль‑Шем‑Тов долго листал ее, потом отложил в сторону и сказал:

— Здесь нет ни одного принадлежащего мне слова.

Поделиться

Теодор Ойзерман. В нужном месте в нужный час

На философский факультет легендарного ИФЛИ Ойзерман пошел лишь потому, что вычитал где‑то, будто писателю необходимо системное мировоззрение. Но через несколько лет о литературе он уже не вспоминал — стало ясно, что его призвание именно философия.