Время утешать

Мендл Калменсон 26 ноября 2018
Поделиться

Оптимизм перед лицом трагедии

Поздно вечером в 1971 году в штаб‑квартире Хабада в «Севен севенти» прошла специальная аудиенция, отчет Гершона‑Бера Джекобсона, журналиста и редактора еврейской газеты, недавно вернувшегося из СССР, куда он ездил со специальным заданием — доставить «контрабандный груз» советским евреям, чтобы поддержать их дух. По возвращении Джекобсону было сказано навестить Ребе и доложить о выполнении этой секретной миссии.

В ходе аудиенции, затянувшейся до глубокой ночи, Джекобсон сообщил об огромных трудностях и преследованиях евреев, запертых за «железным занавесом», об испытаниях и тревогах, ежедневно подстерегающих в Советском Союзе верующих евреев, стремящихся жить религиозной жизнью, и об их страстной мечте о подлинной религиозной свободе.

Рабби Менахем‑Мендл Шнеерсон (слева) разливает вино с благословением, Гершон‑Бер Джекобсон (справа)

По мере рассказа о страданиях и лишениях лицо Ребе все больше темнело. Было видно, что он глубоко взволнован услышанным и что боль и страдания русских евреев стали и его личной болью.

Тем временем долгая ночь подошла к концу, занялась заря, и первые солнечные лучи внезапно озарили кабинет Ребе. Увидев восходящее солнце, рабби Шнеерсон неспешно встал, его лицо, секунду назад совершенно измученное, просветлело и заиграло свежими красками. Словно стряхнув со своих плеч тяжкий груз бед и горестей русского еврейства, ставших и его печалью, как будто приветствуя долгожданного друга, Ребе порывисто произнес: «Ах, а найен тог!» («Ах, новый день!») Со слов Симона Джекобсона, сына Гершона‑Бера Джекобсона, благословенной памяти.

Едва ли не самой характерной чертой жизненной позиции Ребе был его неуклонный оптимизм перед лицом любой трагедии. Он принципиально отказывался жить в страхе или смотреть на мир иначе как на изначально добрый и благой.

В ходе одной из редких доверительных бесед со своим хасидом рабби Берлом Юником Ребе однажды сказал, что его оптимизм и стремление смотреть на мир позитивно связаны с его прошлым: «Я много работал над собой, чтобы смотреть на мир позитивно. Иначе бы я просто не выжил».

Билборд в Лос‑Анджелесе.

Пережив погромы Первой мировой войны, эпидемию тифа, большевистскую революцию, победу коммунизма и Вторую мировую войну, Ребе сознательно решил сосредоточиться на хорошем, а не на плохом — как в своей собственной жизни, так и в окружающем мире.

 

Я получил Ваше письмо <…> Несмотря на его тон и содержание, я не теряю надежды, что рано или поздно Вы поймете, что в жизни, в том числе и в Вашей, есть много хорошего, и это изменит Ваше настроение и образ мыслей. Иными словами, во всем есть и хорошее, и плохое. Человек должен решить, на что обращать внимание, о чем размышлять и к чему стремиться. В любой жизненной ситуации есть два пути — видеть прежде всего доброе или наоборот [злое].

Наши мудрецы говорили, что первый человек, Адам, оказался неблагодарным. Еще прежде, чем он был изгнан из райского сада, Адам жаловался на свою судьбу. С другой стороны, некоторые евреи и еврейки благодарили и славили Творца и произносили утренние благословения, находясь в нечеловеческих условиях немецких концлагерей. Наши жизненные обстоятельства — в одной из точек между этими двумя крайностями.

Надеюсь, не нужно объяснять, что каждый заслуживает страдания, Б‑же сохрани. Я просто хочу объяснить реальное положение вещей: живем ли мы жизнью, полной оптимизма и смысла, или прямо противоположным образом, во многом зависит от нашей силы воли, решающей, что нам замечать — хорошее или плохое Игрот кодеш. Т. 20. С. 41. .

 

В другом письме, написанном еврею, жаловавшемуся, что «не видел в жизни ничего хорошего», Ребе резко написал:

 

Отвечаю на Ваше письмо, в котором Вы жаловались на свою нынешнюю жизнь и на то, что Вы не видели в жизни ничего хорошего.

Судя по всему, Вы не чувствуете, что в своем письме противоречите сами себе. Для человека, которому Б‑г дал жену и детей, утверждать, что он не видел в жизни ничего хорошего, будет высшей неблагодарностью… Сотни, даже тысячи людей ежедневно молятся о том, чтобы иметь детей, и готовы отдать все, чтобы родить хоть одного ребенка, но так и не удостаиваются такого [счастья].

Вы же, удостоившийся такого благословения без того, чтобы Вам пришлось специально об этом молиться, не понимаете богатства и счастья, которое принесло Вам это благословение, и дважды написали в своем письме, что не видели в жизни ничего хорошего! Игрот кодеш.&nbsp;Т. 12. С. 270–271.

 

Рабби Ицхак Гольдин, которого коммунистические власти жестоко преследовали за преподавание иудаизма в Советском Союзе, написал в своих воспоминаниях: «Все дни моей жизни были плохими». Прочитав эти мемуары, Ребе обратился к автору: «Как вы могли написать такое! Шесть лет вы учились в ешиве “Томхей тмимим” Самая престижная любавичская ешива.
. Вы помогали моему тестю, [шестому Любавичскому] Ребе, в его личных делах. Вы сумели исполнить порученное Вам дело. Вы были арестованы за благородное дело — сохранение иудаизма — и даже в тюрьме продолжали свою священную работу. Если после всего этого Вы утверждаете, что в Вашей жизни все было плохо, то я, право, не знаю, что же такое благо» Игрот кодеш. Т. 4. С. 55.
.

28 января (10 швата) 1950 года тесть Ребе, шестой Любавичский Ребе рабби Йосеф‑Ицхак Шнеерсон, возвратил свою душу Творцу. Трудно назвать другое событие, столь глубоко поразившее рабби Шнеерсона, нежели кончина его тестя и предшественника, которого он глубоко уважал и почитал. На протяжении последующих сорока лет, когда Ребе стоял во главе Хабада, не было практически ни одного случая, когда в своем выступлении он не упомянул бы «моего тестя, Ребе».

Рабби Йосеф‑Ицхак Шнеерсон со своим зятем

В своем выступлении 10 швата 5732 (1972) года Ребе рассуждал об эссе рабби Йосефа‑Ицхака Шнеерсона, известном как «Пришел я в сад мой» (Шир а‑ширим, 5:1).

 

Это эссе содержит очень важный урок. Мир, в котором жил мой тесть (и в котором он преподал этот урок, предназначенный и для его времени, и для будущих времен), был подобен саду. Не полю, где растет пшеница, но именно саду, где произрастают фрукты. Более того, это не был обычный сад с обычными фруктами, чей владелец довольствуется средним урожаем. Нет, это был, говоря языком Писания, «Мой сад» — сад, о котором Всевышний сказал, что он принадлежит Ему.

Кроме того, нельзя сказать, что это место имело для него второстепенное значение, — нет, это было «Мое жилище», ибо Б‑г пребывает в этом мире. Понимаем ли мы это или нет, Тора утверждает, что это так, — независимо от того, можно ли увидеть это глазами, мы живем в мире, который является [райским] садом.

Это позволяет взглянуть на окружающий мир совершенно иначе. В такой перспективе можно увидеть то, что остается незамеченным при первом, поверхностном, взгляде.

Этот урок мой тесть, благословенной памяти, передал нам накануне дня своей кончины, чтобы мы запомнили его навсегда: несмотря на то что зло тщательно пытается скрыть от нас красоту этого мира, чтобы мы опустили руки и не надеялись, Б‑же сохрани… мы должны помнить, что живем в прекрасном мире! Сихот кодеш 5732. Т. 1. С. 362–364.

 

Разумеется, необходимо принимать все необходимые меры предосторожности и действовать, руководствуясь здоровым чувством самосохранения. Однако в общем и целом наше отношение к миру не должно основываться на страхе и недоверии. Наоборот, нужно постоянно размышлять и никогда не забывать о том, что по своей подлинной природе наш мир прекрасен и благ.

Цитаты из писем и выступлений Ребе, которые вы прочтете ниже, я решил привести лишь после долгих размышлений и колебаний, опасаясь, что это, Б‑же сохрани, может кого‑то обидеть или будет вырвано из контекста. Есть вещи, вызывающие эмоциональное отторжение, даже если они звучат разумно и убедительно. Однако в конечном счете я решил оставить этот отрывок, поскольку в нем содержится важный момент, касающийся не только личных утрат, но и всей еврейской истории в целом.

На индивидуальном уровне речь идет о тех, кто, пережив горе или утрату, не может смотреть на мир прежними глазами. Случившаяся трагедия оставила в их душах неизгладимый след, боль не отпускает ни на минуту, хуже того — отныне они рассматривают всю свою жизнь сквозь призму скорби и утраты, и это не позволяет им снова дышать полной грудью и жить полноценной жизнью, как прежде.

На национальном уровне Ребе говорил о типичном постхолокостном жертвенном нарративе и взгляде на еврейскую историю, где основное внимание уделяется преследованиям и страданиям, которые евреи претерпели от своих врагов, и рассказывается не о том, как евреи жили, но о том, как они страдали на протяжении всей истории.

В ходе своего выступления 13 апреля 1973 года Ребе, редко говоривший о Катастрофе, сказал следующее:

 

Сначала рассмотрим основополагающий принцип. Если спросить разумного человека, может ли копье или меч причинить духовный вред, он засмеется, поскольку между этими вещами нет ничего общего. Как может меч или копье — или огонь и вода, неважно — причинить вред духовной сущности?

Все знают, что огонь причиняет вред только телу и может разорвать связь между телом и душой, но не может сжечь душу, так же как вода не может ее утопить.

Если же после этого мы спросим того же разумного человека: что есть человек? Человек, которого он любит, который ему близок, отец или мать, — кто он по своей сути, душа или тело? Разумеется, он ответит, что человек — это его душа. Несмотря на то что мы люди из плоти и крови, что мы общаемся с другим человеком телесно — прикасаясь к нему, разговаривая с ним и т. д., — с кем мы имеем дело в действительности? [Разумеется, с душой.]

В Яд ва‑Шеме.

Что для вас важнее и дороже? Кого из них вы станете защищать в первую очередь, чья боль волнует вас сильнее? Души любимых, которых мы когда‑то знали, тех, кого послали в Освенцим и убили за то, что они евреи, — их тела погибли, однако их души живы. Душа жива через день после Освенцима, через год после Освенцима, в следующем поколении после Освенцима… Душа остается целой и невредимой. Доколе? Нет никаких причин утверждать, что любые изменения, происходящие в этом мире, как‑то влияют на душу. Нет никаких причин утверждать, что душа когда‑нибудь может исчезнуть.

Что мы из этого учим? Допустим, к нам придут и скажут: «Я встретил человека, который горько плакал. Наверняка его жизнь была полна мучительных, нестерпимых страданий. Откуда я это знаю? В тот момент, когда я его увидел, он горько плакал и стонал от мучительной боли». Или же, напротив, нам скажут: «Я встретил человека, который был полон радости. Наверняка его жизнь была полна радости и счастья, он никогда не знал боли и лишений». Такого человека мы сочтем глупцом. То, что вы видели человека в один из моментов отведенных ему ста двадцати лет, ничего не говорит о его прошлом, настоящем или будущем.

Это справедливо и в отношении погибших в Освенциме. К тому времени каждый из них прожил сколько‑то лет, а их души проживут еще тысячи лет. Да, мы «встретили» этих людей в ужасный момент, однако по сравнению с вечной жизнью это меньше, чем секунда, по отношению к ста двадцати годам.

Нелогично, увидев одно мгновение из вечной жизни души, делать вывод, что то же самое происходит с ней на протяжении всей ее вечной жизни.

Что же касается нас: все вопросы, относящиеся ко Второй мировой войне, — как это могло случиться? что это говорит о вечном существовании еврейского народа? — [задавать такие вопросы] все равно что, увидев один момент чьей‑то жизни, делать выводы, что такова и вся его жизнь Сихот кодеш 5733. Т. 2. С. 30–33. .

 

Главное, что хотел сказать Ребе: анализируя жизнь отдельных людей (или еврейского народа на протяжении всей истории), необходимо рассматривать происшедшее в правильном масштабе и контексте. При этом, если мы ненадолго забудем о том, что происходит здесь и сейчас, и взглянем на то, что было непосредственно перед этим и сразу после этого жизненного отрезка (или, соответственно, возьмем в расчет всю историю еврейского народа), то поймем, что боль и страдания, имевшие место в нашей жизни (и в истории еврейского народа) занимают относительно немного места по сравнению с радостью, изобилием и долголетием, которыми мы наслаждаемся и как национальная общность, и как отдельные люди с бессмертной душой.

Не рассматривая Холокост с его чудовищными потерями и разрушениями в качестве основы и ключевого момента национальной идентичности, сознательно убрав его из фокуса, Ребе, разумеется, не пытался обесценить эту страшную трагедию. Его задача была в другом — принять меры, чтобы эта трагедия не стала единственной призмой, сквозь которую еврей смотрит и оценивает свое прошлое, настоящее и будущее.

Отдельному же человеку, который понес невосполнимую утрату или пережил трагедию, Ребе советует отказаться от парализующего пессимистичного нарратива, полного боли и страдания. По мнению Ребе, на его место должно прийти более широкое мировоззрение, рассматривающее всю картину в целом — картину, включающую вечное, блаженное существование души, которое началось задолго до рождения и продолжится после смерти конкретного человека. 

 

Поделиться

Время утешать

Пусть каждый построит новый дом на том же самом месте, где он стоял до пожара, ибо заслуги общины превосходят заслуги отдельных евреев и могут свести в мир больше Б‑жественных благ. И пусть каждый поможет соседу, а Всевышний даст вам сил и благословит вас во всех ваших начинаниях. В Б‑жественном миропорядке катастрофа нередко прокладывает путь к новым успехам и процветанию, превосходящим все, что было прежде. Это особенно верно, если нам удается преобразовать место трагедии, ибо, согласно учению хасидизма, тьма является не самостоятельной силой, но агентом света

Время утешать

Молчание бывает разным. Иногда молчат, потому что нет слов. Иногда — чтобы не произнести то, что говорить нельзя. И наконец, бывает молчание, означающее близость и сопричастность. Такое молчание громче любых слов. Оно возникает из ощутимых чувств, вызванных самим фактом присутствия.

Время утешать

Если еврей решает, что будет уповать на Б‑га, веря, что очередной кризис закончится в его пользу, даже несмотря на то, что все свидетельствует об обратном, то в этом случае он окажется выше законов природы. А это, в свою очередь, в соответствии с принципом «вера за веру» приведет к временной отмене Б‑жественного закона.